«Однажды на нашей территории скачком выросло количество полевых мышей. Зоологи объясняют такие всплески популяций, это дело совершенно естественное. Грызуны нанесли какой-то вред, но не катастрофический, травить их нельзя, потому что яды для млекопитающих, пусть и мелких, очень опасны, и могут нанести вред всей экосистеме. Но удивительнее всего было поведение домашних котов. В деревнях не осталось ни одной кошки! Они все, как по команде, ушли в поля, на охоту, и совершенно одичали: прятались и убегали, шипели, царапались, не давались в руки. Это были дикие животные. Но потом, когда количество полевых мышей уменьшилось, большинство кошек, как ни в чем не бывало, вернулись к хозяевам, и принялись за свою обычную, слегка ленивую жизнь».
ООО имени Фрунзе
– Ваша, взятая из жизни, притча о вредителях и сельском хозяйстве вообще, уместна и показательна. Татьяна Владимировна, Вы известный публицист, Ваши социально-философские эссе в федеральных СМИ вызывают общественный интерес, дискуссии. Но Вы, ведь, и эффективный предприниматель в сфере АПК. Чем Вы управляете, владеете, Ваши достижения в этом весьма многотрудном деле?
Татьяна Воеводина: – Нашим хозяйством мы занялись в 2004 году. Заработав деньги на торговле товарами для уборки, – торговля это способ заработка относительно быстрый – мы стали думать о том, куда инвестировать средства. Тогда все вкладывали средства в недвижимость, это казалось золотым дном; впоследствии это не подтвердилось, сейчас цена стоит и даже немножко падает. Мы решили пойти другим путем и приобрели два бывших совхоза в Ростовской области. Они расположены в так называемых Сальских степях, там даже установлен памятник легендарной тачанке, места эти примечательные, в романе Алексея Толстого «Хождение по мукам» описаны эти села, станицы… Наше хозяйство и сейчас имеет историческое название: «ООО имени Фрунзе». Хозяйства создавались в конце 1920-х годов при участии военачальников для удовлетворения продовольственных нужд Красной армии.
Совхозы эти, как говорят селяне, «лежали на боку». Они были приватизированы, розданы на паи, эти паи, как водится, начал скупать местный бизнесмен, набрал долгов под залог этих хозяйств, управлять ими, по-моему, он и не планировал – в те времена многим казалось, что такое вложение само по себе приносит деньги. Заплатив его долги, мы приобрели эти хозяйства.
– Ваше хозяйство располагается более чем в тысяче километров от Москвы, нынешнего места жительства, и от Коломны, где Вы родились. Что подвигло успешную бизнес-леди впрячься в сельскохозяйственный проект? Каковы Ваши советы, предложения «белым воротничкам», столичным инвесторам?
– Должна признать, мы оказались в довольно сложном положении. Опыта управления сельскохозяйственным производством мы не имели. Однако нельзя сказать, что он полностью отсутствовал – я несколько лет работала московским представителем итальянской компании, которая специализировалась в сфере сельского хозяйства и перерабатывающего производства. Мы объединили бывшие совхозы в одно хозяйство, оно имеет зерновую направленность, раньше там было и животноводство, но оно с приватизацией исчезло. Мы выращиваем также и подсолнечник, но у него сложный севооборот, после этой культуры земли восстанавливаются только на восьмой год. Мы улучшили агротехнику, но никаких радикальных изменений в нее не вносим. Работают у нас местные жители. Те, у кого остались паи, постепенно, по желанию, их нам продают. Но я считаю, что уничтожение совхозов и разделение их на паи, это диверсия…
– Но некоторые специалисты говорят, что форма хозяйства зависит от условий: где-то более успешна коллективная деятельность, в других местах – фермерская, индивидуальная…
– Это не так. Разделение на паи было осуществлено вопреки всем мировым трендам. У нас очень любят рассуждать о том, как обстоит дело в развитых странах. Так вот – в развитых странах хозяйства укрупняются. Когда я бывала в Италии, в развитых, богатых северных регионах, таких как Венето, то, проезжая по дороге, видела в полях живописные развалины, увитые плющом, словно на полотнах художников-романтиков. Это брошенные дома фермеров. Сносить их стоит каких-то денег, и если они не используются, то разрушаются сами собой. Эти фермеры продали свои земли крупным сельхозпроизводителям. Это происходит везде, и в нашей стране тоже. Например, только крупное хозяйство может содержать лабораторию, исследования которой покажут, что начинаются заболевания культур, вы увидите саранчу не тогда, когда она у вас все съела, а намного раньше, и, возможно, успеете принять меры. У нас работает станция защиты растений. Особенно это важно для зерновой отрасли. Экономист, основатель междисциплинарного направления «крестьяноведение» Александр Чаянов говорил, что в каждой отрасли существует оптимальный размер хозяйства; он говорил применительно к технологиям прошлого, сейчас этот размер только увеличился. В животноводстве еще можно себе представить небольшое хозяйство, хотя, когда речь идет не о личном подворье, а о производстве, то это тоже сомнительно. А для посевов зерна нужны, по крайней мере, большие площади.
Как известно, в России после отмены крепостного права уровень агротехники резко упал. Также резко он упал после расформирования колхозов и совхозов. Мы пытаемся поднять агротехнику, и большими усилиями довели ее до среднесоветского уровня, свойственного данной местности.
Что нужно для того, чтобы хозяйство развивалось? Например, чтобы появилась переработка, чтобы полеводство дополнилось животноводством? Для этого нужны дешевые кредиты. Но их сейчас нет. Об этом говорят авторитетные экономисты, например, Сергей Глазьев. Я участвовала во многих представительных мероприятиях, на которых составлялись документы, принимались решения «бить челом» на самый верх, но ничего не происходит. Центробанк у нас занимается только одним – подавляет инфляцию… Но это не трагично, работать все-таки можно. Помнится, Егор Гайдар говорил, что сельское хозяйство это черная дыра, в которую сколько ни вкладывай, все мало. Это не так. Мы работаем. Но о серьезном развитии без дешевого кредита говорить не приходится.
Сельская молодежь
– Как Вы оцениваете производительные силы современной деревни, место и роль в них молодежи? Однажды Вы обмолвились, что деревенскую молодежь надо сделать временно невыездной. Где родился, там и пригодился – объективная потребность дня?
– Люди работать – хотят. Но в данный момент их требуется не очень много – таковы современные технологии, не только у нас, везде. Наши хозяйства – бывшие совхозы. Люди, которые здесь работали, никогда не были колхозниками, они – сельскохозяйственные рабочие. Они работали, получали зарплату, имели, и сейчас имеют, очень небольшие приусадебные хозяйства, где выращивают домашнюю птицу. По весне покупают этих желтых цыплят сотнями, и выращивают их. Есть большие, словно озера, пруды, где обитают водоплавающие птицы; водится давно заведенная рыба, в том числе та, что местные называют «гибрид», похожая на карпа, очень вкусная, я пробовала… Словом, жители привыкли получать зарплату. Никто из них никогда не хотел стать фермером, организовать крупное собственное хозяйство. Если в советское время на каком-то участке трудилось 400 человек, то при современных технологиях мы даем работу ста. А если бы мы вели себя, как агрохолдинг, то здесь работали бы четверо.
Люди хотят работать, работают нормально, никто не спешит за чудесами, не рвется заграницу или в Москву… В Сальске не так давно открыли завод, который производит тару – что дело полезное – но торжеств было столько, будто вновь полетели на Луну. При этом машиностроительные заводы закрылись. Уезжать-то особо некуда.
Молодежь у нас вполне достойная, все сказки про отсталость – чепуха. Никакой чернухой-порнухой не увлечены – этого наелись за прошедшие годы, о всевозможных ЛГБТ у нас слыхом не слыхали, а если бы услыхали, то ровесники им быстро мозги бы вправили.
– Вот они отучились в школе, и что делать дальше?
– Большинство молодых людей предпочитают завершать образование, окончив 9 классов, 10-11 классы считаются какой-то чепухой. Идут в техникумы – сейчас это колледжи. Неподалеку от нас было хозяйство, которое называлось «Гигант» – правда, очень большое. При нем организовали среднее специальное учебное заведение, которое готовило полеводов, механизаторов, оно действует и сейчас, и молодые люди поступают туда.
Для девушек считается полезным получить профессию медсестры. Некоторые возвращаются работать к нам, механизаторы у нас не старые, моложе 30 лет. Был у нас случай, когда один молодой человек по недомыслию угодил в места заключения, к нам приходила его мама, мы составляли положительные характеристики, просили о его условно-досрочном освобождении – документы подписывала наша директор, очень энергичная женщина из местных жителей. Сейчас этот молодой человек вернулся, и отлично работает в нашем хозяйстве, можно сказать, передовик производства.
– Как молодежь проводит свои досуги?
– С этим не очень хорошо. У всех есть компьютеры, электронные устройства, Интернет. Имеется здание Дома культуры в стиле сталинского пост-имперского классицизма, советское наследие. Дом культуры был построен в те времена, когда цену энергоносителей никто не считал, и сейчас его просто невозможно отопить. Администрации, которой он принадлежит, кажется, что этим должны заниматься мы, предприниматели. Нам так не кажется. Администрация и без того постоянно предлагает поучаствовать финансами в различных мероприятиях – праздниках, фестивалях. И, в принципе, они правы. Дом культуры в СССР всегда существовал при заводе или колхозе, был на балансе. А теперь на территорию приходит какой-нибудь огромный агрохолдинг, и говорит: «Нам это не надо». Они могут говорить на равных с администрацией, а мы – не всегда, нам здесь, как говорится, жить. Мы постоянно помогаем ремонтировать то дорогу, то школу, или что-нибудь еще, и я не нахожу в этом ничего опасного, по большому счету это правильно. Так что и с клубом как-нибудь совместно решится. Молодые люди на селе хотят приличных развлечений: кино, танцульки, общение в клубе. Будь там какая-нибудь самодеятельность, они бы участвовали – молодые селяне более доверчивы, у них много энтузиазма. Скажу более того – они бы даже читали, если бы нашелся библиотекарь, который заинтересовал бы их общением, обсуждением, викториной или конкурсом. Будет ли этим заниматься предприниматель? Сегодня, может быть, будет. А закроет год с убытком – не будет. Этим должно заниматься государство, больше некому.
– Вы видите перспективы для молодых людей?
– Для нас главная трудность – найти вменяемого руководителя. Что будет, когда нынешние директора, бригадиры, воспитанные и получившие опыт при советской власти, уйдут на покой, я не знаю. Рухнула сама система подготовки руководителей. Это должен быть постоянный процесс. Та же проблема со специалистами. Мне кажется верным, если молодых парней, девушек, уже какое-то время поработавших в хозяйстве, или даже на своем приусадебном участке, направляли на подготовку в вуз или техникум с тем, чтобы потом они возвращались и работали именно здесь, в своих родных условиях. У нас был такой опыт, мы платили стипендию одной девушке, но с девушками сложнее, им нужно личную жизнь устраивать, да и системы нет. Надо брать парня работящего, давать ему стипендию, частично государственную, частично от хозяйства, и определить, что он должен либо вернуть эту стипендию, либо проработать пять лет. Это срок, за который он сможет применить знания, развить опыт, и определиться, будет он работать дальше, расти, или изменит профессию.
Но мы сталкиваемся еще с одним обстоятельством. Человек, который хочет стать руководителем на селе, должен начинать с подросткового или даже детского возраста. Раньше это понимали, создавали разного рода школьные бригады, кружки юных агрономов… Например, наш заместитель директора, вырос в нашей станице, ему за 60, и он рассказывает, что в 14 он был уже помощником комбайнера и серьезно работал. Не просто понимал, что булки не растут на деревьях, а знал посевной цикл, как работает техника. Сейчас подобные инициативы входят в противоречие со странной, проевропейской трактовкой прав ребенка, борьбой с эксплуатацией детского труда. То есть он не должен ни убирать, ни растения поливать, а только играть в телефоне.
– Но ведь на своих, то есть родительских подворьях, они что-то поливают, пропалывают…
– Я как-то встретила девчонок лет 15-ти, которые шатались по селу со своими телефонами. Шла страдная пора. Я спросила: «Девочки, может быть, у вас есть какие-то животные, что-то выращивается на подворье?..». Они отвечали, но совершенно без интереса. Утрачена эта привычка. Уходом за живностью и посевами занимается исключительно старшее поколение. При этом молодые люди хотят работать. Вы помните в школе, на уроках физики, мы магнитом создавали поле, которое определенным образом выстраивало металлические опилки на листе бумаги? На мой взгляд, государство должно создать такое поле, в котором жизнь этих подростков выстроится определенным образом. Не надо людям говорить: «Делайте что хотите». Они хотят играть в телефоне, это довольно просто, и спину от этого не ломит. Но еще они хотят иметь стабильную работу, и получать за нее приличные деньги. А в сельском хозяйстве для этого нужна подготовка с раннего возраста, которая запущена, если не загублена окончательно.
О противопоставлении себя общественности
– Назвав вещи своими именами, полезное дело сделаем, – в свете Вашей же формулы «Осознание положения – первый шаг к его изменению». Интересно, а как к Вам, «столичной штучке» относится местная власть? Среди наемных же работников, наверное, неизбежное роптание: Атас, Воевода (в смысле, Воеводина) дозором обходит владенья свои…
– К нам относятся хорошо. Все помнят время жуткого раздрая, а потом наше появление. Они понимают, что все-таки какой-то порядок наведен. У них есть работа, они получают зарплату. Это вселяет в них позитивные чувства. Однажды я участвовала в празднике-фестивале сбора урожая, и почувствовала, что относятся-то нормально. Вроде бы я капиталист, должно возникнуть классовое противоречие. Любить нас работникам совхоза не за что. И все таки они знают, что наша деятельность – хоть что-то, без нее их села просто опустели бы. Дворцов мы не строим, роскошью не занимаемся.
– Расскажите о вашем доме.
– Мы купили его у бизнесмена, поляка, который поселился в Ростове, и занимался там бизнесом. В нашей местности он построил дом, вполне приличный. Потом у него изменились планы, он продавал дом недорого, чтобы побыстрее. Мы его подлатали, и теперь соседи не могут сказать: «Вот, приехали, дворцов понастроили!…». У меня с советских еще времен есть осторожность в смысле противопоставления себя общественности. Да и олигархами мы не являемся.
– В вашем районе есть фермеры – или все только наемные рабочие?
– В нашей округе есть несколько фермеров, которые скупили понемногу паев, и пытаются вести хозяйство, но получается у них не слишком успешно. Фермеры, по-нашему, «фермерá», никак не участвуют в жизни района. Они у нас, в других больших хозяйствах, любят «взять на время» что плохо лежит, совершить потраву… Мы с ними проводим разъяснительную работу. Но фермеры – тупиковая ветвь развития. Их дети не хотят заниматься этим хозяйством, более того, сами фермеры не хотят, чтобы их дети им занимались. И так во всем мире. Я порой читаю в прессе, даже очень солидной, что представители агрохолдингов жалуются на местных жителей, что те завидуют успеху, что-то портят, жгут… Но я считаю, что жители по-своему правы, когда думают, что богатый должен чем-то поделиться. Наша либеральная интеллигенция очень любит пугать, в основном, сама себя, разговорами о том, как воруют депутаты и чиновники. И думает, что этими разговорами вызовет новое возмущение, Болотную площадь. Но селяне думают так: «А кто без греха?». Как говорил Гоголевский городничий: «Не по чину берет». Поэтому мы на некоторые мелочи закрываем глаза.
Несколько лет назад один наш сотрудник выстроил вдруг на личном участке огромный нужник, просто невероятных размеров. Выяснилось, что это был склад зерна, которое он подтаскивал, а потом как-то продавал. Мы должны были его уволить. Ну а если действительно по мелочам, то… Ну, что же делать? Иногда держим «лишних» людей, чтобы поля и техника была просто под присмотром, и чтобы местные были заняты. Не потому что мы святые. У нас есть охрана, но увеличивать ее бесконечно невозможно, тогда проще ЧОП организовать, и никаким зерном не заниматься. Мы стараемся, чтобы люди поняли: тащить без меры не надо, да и вообще не надо: проще у нас побольше заработать, да еще присмотреть, словно за своим, чтобы не таскали «фермера».
О государстве
– С началом 2020 года вступает в действие пятилетняя Госпрограмма устойчивого развития сельских территорий. Что знают и ждут от ее реализации на местах? Каковы перспективы тех, кто ждет и надеется?
– Государство, на мой взгляд, должно повысить свою роль в управлении сельским хозяйством. Введение частной собственности на землю – это диверсия. Земля должна быть только в государственной собственности. Хочешь что-то делать – арендуй, и занимайся. У нас часть земли была поначалу арендована у пайщиков… Большие агрохолдинги с иностранными собственниками, используют землю хищнически, без севооборота, выпахивая в пыль. На западе севообороту уделяется меньше внимания – у них климатические условия мягче, и удобрений они используют намного больше, чем у нас. На западе с болезнями и вредителями борются химией, мы – севооборотом. Ни в коем случае нельзя, чтобы земля переходила в собственность к иностранцам, как на Украине, где они добились давней цели drang nach Osten – натиск, путь на Восток – без помощи армии. В Восточной Европе массово выращивается рапс – на масло для биодизеля, автомобильного топлива, с которым носятся во всех «благородных» странах. Однако обратная сторона заключается в том, что рапс очень быстро истощает почвы. Свои почвы европейцам жалко, поэтому истощать они планируют какие-то другие.
– Известно, что 90% государственного внимания, финансовой поддержки обращены двум десяткам агрохолдингов. Это вынужденная неизбежность или пришло время перемен?
– Согласно политике нового министра сельского хозяйства, все решения о поддержке предприятий агропромышленного конкурса принимаются не губернаторами, а в Москве. Наверное, это сделано для того, чтобы исключить злоупотребления. Кто может пробиться в Москву? Только большой агрохолдинг. Наше хозяйство – не может. Мы можем действовать на уровне района, максимум – области. Нас никто не душит – они нам просто не дают. Экономика – плотная ткань: потянешь за одну нитку, а воздействие будет на все. Мне думается, что если уж что-то субсидировать в сельском хозяйстве, то энергоносители всех видов.
– Недавно глава «Ростсельмаша» Константин Бабкин с гордостью говорил о поставках сельхозтехники в Америку и Германию, в сорок стран мира. Выходит, добились мировых стандартов? Да и в заявлениях руководства отрасли все больше победных реляций. Как Вы оцениваете положение дел на местах в подготовке специалистов в семеноводстве, кооперации, цифровизации сельскохозяйственного производства, других отраслях?
– Мое мнение заключается в том, что наша промышленность, в частности, сельскохозяйственное машиностроение, не должна работать на экспорт. Она должна обеспечивать качественными товарами собственных сельхозпроизводителей. На экспорт ориентирована промышленность маленьких стран, для которых это жесточайшая необходимость: очень узкий рынок и зависимость по сырью со всех сторон. У нас совершенно другое дело. Об этом писал Лев Тихомиров, когда говорил о промышленности Российской империи. То есть, конечно, излишки нужно экспортировать, но они появятся после того, как внутренний спрос будет полностью насыщен. Либеральные экономисты говорят: «Ах, это же ограничения!». Но протекционизм очень благотворен: он снимает конкуренцию с заграничными предприятиями, увеличивая ее внутри страны. А что делает господин Бабкин, я не знаю, вижу, что он пиарится.
У нас в Азове есть компания, которая занимается продажей зерна. Раньше мы осуществляли экспорт: свое и купленное у других хозяйств зерно грузили на баржи и отправляли в Турцию. Вы, наверное, знаете, что экспортные сделки освобождаются от НДС – налог должны вернуть. Городскому интеллигенту, наверное, кажется что это происходит автоматически. Но в реальности это не получается. Вернуть НДС могут только очень близкие к руководству той или иной области люди. Мы к ним не относимся. Поэтому экспортные операции мы свернули. Работать можно. Но государственное руководство этим делом осуществляется крайне неквалифицированно.
– В статье «Экономика [у]слуг» вы говорите о том, что нам следует развивать промышленность, а уже затем – цифровую экономику. Не представляется ли вам, что перед страной ставится задача как раз перепрыгнуть один этап. Некорректно сравнивать с Монголией, которая чуть ли не из феодального строя шагнула сразу в социалистический, но суть та же. Что плохого в том, если нам удастся сразу перейти к новейшему высокотехнологичному экономическому укладу?
– Вот вы – журналист, видимо, достаточно опытный и профессиональный. Но вы можете завтра, или через месяц, стать Львом Толстым? (Улыбается).
– Ну, если будет подписан соответствующий указ…
– Если серьезно, чтобы перейти к новому этапу, для начала неизбежно придется довершить индустриализацию, которая в свое время по объективным причинам была торопливой. Нужно воспитать корпус управленцев, или, если хотите, директорский корпус. Ни за какие деньги вы не найдете человека, способного управлять предприятием нового уклада, только диванные аналитики и фейсбучные эксперты говорят: «Заплати больше, и он все сделает». Не сделает, потому что не умеет. Перепрыгнуть через уклад невозможно, это огромная работа всего народа, которая должна проводиться под руководством государства.
