Цыпа родилась, вернее, вылупилась из яйца, по весне на дворе у тёти Глаши. По-настоящему, тётю Глашу звали Глафирой Григорьевной, а Цыпу – никак не звали: курам имена не полагаются, они же не собаки, не кошки и тем более не коровы. Но Цыпа считала, что Цыпа – это и есть её имя. Откуда она это взяла? Да очень просто: когда тётя Глаша скликала кур на кормёжку, она кричала: «Цыпа, цыпа, цыпа!», и Цыпе казалось, что это её зовёт хозяйка к столу. Приятно было Цыпе так думать: каждому приятно, когда обращаются не ко всем разом, а лично к нему. Так и стала Цыпа Цыпой. Тем более, что документов, где записано имя, курам не выдают – зовись, как хочешь.
Сначала Цыпа была как все цыплята её выводка – жёлтая и пушистая. Росли они все очень быстро: тётя Глаша корма не жалела, даже деликатесов – и простокваши давала новорождённым цыплятам, и творожка, бывало, перепадало, а уж зерна и каши – вволю. У тёти Глаши своя корова красивого тёмно-рыжего цвета, но про корову надо рассказывать отдельно.
А вот куры были у тёти Глаши особенные: красивые, словно жар-птицы, и каждая наособицу – своей раскраски. А уж про петуха и говорить нечего: раскрасавец первостатейный. Он словно понимал, что красавец: ходил гордо, кукарекал звонко и солидно, с куриной командой держался строго.
Тёти-Глашиных кур люди покупали не ради мяса или яиц, а ради дивной их красоты. Построит человек красивый богатый дом, что зовётся ныне коттеджем, и хочется ему, чтоб на лужайке возле дома ходили эдакие красавицы и красавцы, да ещё и яйца иногда несли – почему бы и нет. Но не в них сила: главное – красота и стиль, а яйца можно купить и в супермаркете.
Продавались красавцы не на рынке, а в интернете. Продажу наладил внук тёти Глаши Тимофей. Он и сам был похож на бабушкиных кур-жар-птиц, вернее на петуха: держался гордо и строго, говорил коротко, словно кукарекал, а на голове выстригал себе что-то вроде гребня. И штаны у Тимофея были аккурат такие, как у бабушкиного петуха: широченные и волочились по земле. Только у петуха они были сделаны из перьев, а у Тимофея из материи, поскольку людям перьев не полагается. А волочились по земле совершенно одинаково. У Тимофея была сестра Фрося, очень красивая. Её так и звали на селе – Красивая Ефросинья. У Фроси тоже были длинные широченные штаны. Она любила разгуливать по станице в этих штанах и в лифчике от купальника – выходило очень стильно, хотя некоторым старушкам и не нравилось. Тёте Глаше тоже не нравилось, но она помалкивала, а то Тимофей опять скажет: «Ты, бабушка, жизни не знаешь!». И впрямь, не знает: что она видела-то кроме своих кур, а Тимоша в университете учится, даже и за границей одно время учился, но потом вернулся. Понятно, внуки приезжали к Глафире Григорьевне только на каникулы.
Короче говоря, сначала Цыпа была точь-в-точь, как все цыплята её выводка. А вот когда жёлтый пух начал замещаться красивыми разноцветными перьями, оказалось, что она – не как все, а гораздо хуже. Все тёти-Глашины петухи и куры яркие, разноцветные, любо-дорого глядеть, а она – чисто белая. Почему так вышло – непонятно: может, кто-то чужое яйцо подсунул, хотя – зачем? Мало, что белая была Цыпа – ещё и какая-то худая, хоть и ела вдоволь, и ноги длинные-длинные. Но зачем курице длинные ноги? Это у людей ценятся длинные ноги, а у кур… Цыпа не знала, хорошо ли курице иметь длинные ноги. Одно уяснила: она хуже всех. Её сёстры становились день ото дня всё красивее, ярче и разноцветнее, а она – белая и белая.
– Как ты похорошела! – хвалили курочки друг друга. – Настоящая жар-птица.
А Цыпе ничего такого никто не говорил, а потом и вовсе перестали с нею разговаривать. Не до разговоров стало. Тимофей теперь приходил фотографировать новый выводок для интернет-магазина декоративных кур. Когда он только лишь проходил мимо, курочки принимали красивые позы, выставляли напоказ свои опушённые ноги, поводили гребнями и закатывали глаза. Иногда заходила Красивая Ефросинья и объясняла курочкам, что постановка ног – самое первое дело в модельном бизнесе, если поставишь неправильно, тебя никто не купит. А поставишь правильно – тебя немедленно купят и будет тебе отличная карьера на лужайке возле богатого коттеджа. А не купят – будешь век вековать и нести яйца на тёти-Глашином дворе, точно ты обычная деревенская курица, а вовсе не декоративная, которая живёт на свете для украшения жизни, а вовсе не для прокорма.
Цыпа, понятно, о постановке ног ничуть не заботилась, потому что Тимофей её не фотографировал. А ей очень хотелось сняться, но виду она не показывала: зачем навязываться, не хотят – так не хотят. Один лишь раз попыталась она встать прямо перед Тимофеевым аппаратом, но он шуганул Цыпу:
– Кыш-кыш отсюда. Тебе в суп одна дорога.
Цыпа не поняла: как это – дорога в суп? Она знала, что такое дорога, дорога от тёти-Глашиного дома ведёт к шоссе, а шоссе, рассказывали, ведёт в райцентр, а оттуда, в Ростов и другие города, даже в Москву, куда скоро уедут внуки Глафиры Григорьевны. А вот что такое дорога в суп, она не понимала.
Однажды она набралась смелости и спросила у кошки-трёхцветки, что жила у тёти Глаши. Выбрала момент, когда кошка была в отличном настроении, потому что нежилась на тёплой крышке канализационного люка, и спросила:
– Мура, а что такое «дорога в суп»?
– А, – равнодушно махнула трёхцветка передней лапой, – это ваши куриные дела.
– В каком смысле – куриные? – обеспокоилась Цыпа: какой-то тут был подвох.
– Ну, как тебе объяснить? – лениво промяукала Мура. – Все мы тут не просто так, а для чего-то. Рыжуха – чтоб молоко давать, я – чтоб мышей ловить, Полкан – чтоб дом стеречь, а вы, куры, чтоб яйца нести, да ещё лапшу из вас делают, запекают опять же. Которые разноцветные – тех иной раз для красоты держат, а простым, вроде тебя – в суп одна дорога.
Цыпа – оцепенела. Вон оно как: значит, она живёт, чтобы её убили и съели? Цыпа однажды видела, как Мура съела маленького грачонка, что вывалился из гнезда, устроенного на высоченной груше. Набросилась – и нет его, и пёрышка не осталось. Но она даже не подозревала, что съесть могут и её, тем более, кто же? Люди. И не просто съесть, а ещё и суп из неё сварить, это показалось как-то по-особому унизительно. И это всё потому, что она некрасивая. Была бы красивая – был бы шанс, что купят для украшения жизни, а так – никакого шанса нету.
Цыпе стало очень грустно. Даже не страшно, а очень-очень грустно, оттого что она не красивая и никаких шансов у неё нет. Под розовым кустом Цыпа нашла вкусного земляного червя и с удовольсвием его съела. Рассмотрела цветущие розы. Везёт розам: их держат за одну лишь красоту и никакой пользы от них не требуют. Хорошо всё-таки быть красивой! А некрасивой надо быть полезной, а это значит окончить жизнь в супе. И тут ей стало страшно. «Не хочу, не хочу в суп!» – вслух закудахтала она.
И тут же созрела мысль: бежать! Живут же многие звери и птицы не на хозяйском дворе, а сами по себе, в дикой природе. Что она – не прокормится что ли? Жучки, паучки вокруг, вон и черви какие вкусные попадаются – неужто не проживёт!
Цыпа в последний раз подошла к миске, из которой обычно клевали куры, склевала случайно оставшиеся там три перловых зёрнышка, взглянула в последний раз на родной курятник – и пустилась куда глаза глядят.
А глядели они на мелкое озерцо на краю деревни. Озерцо было когда-то частью большой реки, что текла неподалёку. По весне, когда река разливалась, озерцо снова соединялось с рекой, а потом вода уходила и получалось отдельное и очень мелкое озерцо, в котором плавали утки и гуси. По берегам озерца валялось много белых гусиных перьев и пуха. «Вот они тоже белые, а ничего – живут, – с обидой думала Цыпа. – Вот и мне надо…». Она не успела додумать эту мысль: к озерцу приближались, снижаясь, огромные и необыкновенно красивые мощные птицы. И садились они необычайно красиво: приблизившись к воде, они тормозили крыльями по поверхности и только потом начинали плыть – спокойно и горделиво. Цыпа сразу поняла, что это не гуси: ни у одного гуся не может быть такой длинной и горделивой шеи с изящным изгибом. Гуси что? Вытянут шею и давай гоготать или шипеть и щипаться. Недаром их за собак иногда держат. А эти… эти волшебные. И при этом совершенно белые. Выходит, красота не только в цветном оперении. Цыпа залюбовалась пришельцами. Когда один из них подплыл поближе, она, стесняясь, спросила:
– Скажите, пожалуйста, кто вы?
– Мы дикие лебеди, – спокойно ответил самый крупный из стаи. – Мы перелётные: живём, где хотим, а на зиму улетаем, где теплее. Поживём немного тут, как раз уборка зерновых идёт, зерновозы ездят, зерно по дороге теряют – вот мы его и поклюём. – А потом дальше двинемся.
– А можно мне с вами? – спросила Цыпа и сама удивилась своей дерзости.
– С нами? – изумился лебедь. – Ты летать-то умеешь? А плавать?
Цыпа печально покрутила головой: ничегошеньки-то она не умеет.
– Ну вот, – незло проговорил лебедь. – А туда же – с нами… Да ты небось хозяйская? Вот и иди в свой курятник. А мы дикие, вольные птицы.
Цыпе хотелось рассказать лебедю, что она теперь тоже вольная и дикая и нет у неё никакого курятника, но как-то не сумела сформулировать. Но всё же решилась спросить:
– А бывают лебеди разноцветные?
– Вот странный вопрос, – удивился лебедь. – Чёрные – бывают, а разноцветные – нет, не встречаются. А почему тебе это пришло в голову?
– Говорят, быть белой – некрасиво, а вы – белые, и красиво.
– Как это некрасиво! – возмутился лебедь. – Кто это тебе такую чушь сказал? Очень даже красиво.
– Однотонное – всегда элегантно, – подтвердил лебедь размером поменьше с особо длинной и изгибистой шеей, видно, это была лебедиха. – А пестрота выглядит кричаще, если это, конечно, не маскировочная окраска. Разве попугай может быть по-настоящему элегантным? Или хотя бы дятел? А уж они-то такие цветные, что в глазах рябит. Белый – самый элегантный и универсальный цвет, – поучительно закончила лебедиха.
Цыпа хотела рассказать лебедям, что у цветных кур есть шанс быть проданными в богатый коттедж, а у белых такого шанса нет, но она не успела. Один из лебедей издал какой-то непонятный звук и все они торопливо поплыли, помогая себе крыльями и, разогнавшись, вставали на крыло и поднимались в воздух. Были – и нет их. А Цыпа осталась на берегу, усыпанном белым пухом.
Встреча с лебедями ободрила Цыпу. Значит, не в одном цветном оперении счастье. Да и прокормиться вполне можно: столько вокруг жучков-паучков, да и зерна раздобыть не трудно: не тут, так там. К вечеру она нашла отличный насест: это был нижний сук старой мощной акации. С дороги почти не видно: акация стоит в проулке между двумя улицами. Иногда по этому проулку прогоняют стадо коров или овец, а когда прогонят – становится тихо и спокойно.
Меж тем дни становились короче, а ночи длиннее и холоднее. Когда солнце светит, ещё тепло по-летнему, а когда нет – становится зябко. «Засентябрило», – говорили станичники.
Цыпа меж тем свела несколько полезных знакомств: с утками, с индюшками и с индоутками – помесью утки с индюшкой. Все они были хозяйские, их кормили, что, конечно, хорошо и очень удобно: им не надо начинать день с поиска пищи. Но, с другой стороны, Цыпа уже знала, какая судьба уготована хозяйским птицам и зачем их кормят. Цыпа хозяйских птиц жалела: к новому году их всех зарежут. А она – ничейная, сама себе хозяйка. Хозяйские птицы тоже жалели Цыпу за неприкаянность и бескормицу. Иногда её даже подкармливали, когда хозяйка не видит. В результате и Цыпа, и хозяйские птицы одинаково чувствовали себя более удачливыми и везучими в жизни, а потому охотно общались и дружили.
Однажды Цыпа ушла в степь и там познакомилась с зайцем. Сначала-то она не знала, что этот крупный смешной зверь с длинными ушами и коротким хвостом называется зайцем, но он сам представился.
– Ты что тут делаешь? Заблудилась? – спросил Цыпу. Цыпа не испугалась: весь облик зверя был дружелюбным и вовсе не страшным.
– Да нет, просто гуляю, – ответила Цыпа.
– Смотри, – предупредил заяц. – Поаккуратнее гуляй. Тут лиса ходит. Ты лису-то знаешь? – спросил заботливо.
– Нее-е… очень, – призналась Цыпа.
– Не знаешь, а гуляешь, – вздохнул заяц. – Молодёжь. Тебе тут особо бояться нечего: кошка тебя не тронет, разве коршун прилетит, но он больше цыплят промышляет. А вот лиса – это наш с тобой общий враг. Запросто рыжая тебя завалить может. Я-то убежать могу, да и то много наших от лисьих зубов полегло, а вот ты как спасаться будешь – не знаю. Бегать ты не можешь, летать – тоже. Так что ты поаккуратней. Были б тут деревья – ты хоть на дерево вскочить можешь. Можешь ведь? – Цыпа кивнула.
– Но деревьев в наших краях мало. Это тебе не лес. Но леса – на севере. Пацаны рассказывали: деревья, деревья, на сколько глаз хватает. И трава такая сочная, сытная, не то, что здесь.
– А что такое лес? – удивилась Цыпа.
– Ну это что-то вроде лесополосы, но намного, намного больше. А трава-то, трава какая сочная! Не то, что здесь: к июлю всё выгорает, и грызи сено. Потом, пацаны рассказывали, целые морковные поля встречаются. Представляешь: поле – и сплошная морковь! – заяц мечтательно зажмурился. – Потом её убирают и в бурты кладут, кучи такие. А кучи землёй слегка присыплют, а раскопать-то – пара пустяков. Одна беда в лесу – рыси.
– Кто такие рыси? – спросила Цыпа опасливо.
– Это кошки такие, только гораздо больше. Питаются они нашим братом. Говорят, одной рыси каждый день по зайцу надо. Один день – один заяц. А в остальном, конечно, в лесу лучше. Там, само собой, тоже волки ходят, но это как у нас, у нас же тоже волки есть, только тут они степные, а там – лесные. А результат один: цап – и конец зайцу. Так что старайся им не попадаться.
– Но тебе, верно, лучше тут жить, – проговорил заяц, подумав. – Здесь всяких зёрен легче раздобыть, а травы тебе и не надо. А мы с парнями, если соберётся команда, побежим в леса. Путь, конечно, не близкий. Долго бежать придётся, дороги там всякие пересекать, поезда ездят, задавить могут, не говоря уж о грузовиках, но должна же быть у зверя мечта – верно? Кто добежит – ждёт его там райская жизнь, несмотря на рысей. Что рыси? Рыси для того и живут на свете, чтобы наш брат не расслаблялся, квалификацию не терял – верно? Ну а кто не добежит, тот слабак, чего его жалеть.
Цыпа слушала почтительно, и голова у неё слегка кружилась от обилия новых знаний. Надо же, какой умный, знающий и опытный заяц попался.
– А мне что Вы посоветуете делать? – спросила почтительно.
– Тебе? Я б тебе посоветовал поближе к людям держаться. Ты всё ж домашняя птица, неумелая, одна не проживёшь. Намучаешься, наголодаешься, а потом всё равно собаки или волки растерзают. Мозги у тебя куриные, летать не умеешь, бегаешь еле-еле – куда тебе! Это я тебе не в обиду, а по-дружески говорю. Ну ладно, прощай, куриные твои мозги. Гуляй поаккуратнее, к людям поближе держись.
Но Цыпе очень не хотелось идти к людям. «Проживу как-нибудь», – ободряла она себя. И в самом деле, ей удавалось прокормиться.
Однажды она пошла на берег озерца: хотелось опять встретить лебедей, поговорить с белыми красавцами-птицами. Но лебедей не было. Зато она забрела в огромный сад на краю станицы. Больше таких больших садов Цыпа не видела: обычно участки при домах были очень маленькие. Вроде места много, целая степь, а участки – малюсенькие. Большой сад Цыпе понравился, она попробовала тёмного винограда, прошлась между цветущими кустами роз, клюнула груши, что валялись в изобилии на земле, потом занялась жирными земляными червями. В доме, похоже, никто не живёт, оно и лучше: некому сварить из Цыпы куриную лапшу.
Ночевала она на нижней ветке груши. Не особо удобно, но жить можно.
Вдруг в доме появились люди.
– Вот это да! У нас курица, – удивился бородатый дед. На вид дед был страшный, а на самом деле – добрый: посыпал Цыпе вкусного пшена. Люди собирали груши, уносили их в дом, Цыпу не обижали и даже подкармливали. Однако было ей не по себе: кто знает, что у них там в голове, у этих новых жильцов. То, что её кормили, вызывало подозрение: вдруг её специально откармливают, чтоб похлёбка была жирнее?
Цыпа перестала спать на ветке, где её было очень легко достать и переселилась на верхотуру – на толстую виноградную лозу. Залезать туда было непросто: надо было поднатужиться, замахать крыльями – и тогда удавалось вспрыгнуть на виноградный насест. Там очень кстати было металлическое кольцо, которое поддерживало лозу; вероятно, его сделали, когда лоза была совсем молодая и тонкая, а теперь она стала толстая и крепкая, и никакой пользы для лозы от кольца не было. Для лозы не было, а для Цыпы очень даже было. Она залезала в кольцо и спокойно засыпала, сидя на лозе-насесте, с которого невозможно свалиться, потому что её держит кольцо. Было крепко и надёжно, и даже в самом крепком сне нет риска свалиться вниз на каменные плиты отмостки. Жизнь, похоже, становилась удобной и сытной. Дед с бородой, похоже, дурного не замышлял, при этом каждое утро сыпал Цыпе вкусного пшена. Она начала обустраиваться. А что для птицы обустраиваться? Ясное дело – вить гнездо. Есть гнездо – будут и яйца. Цыпа натаскала веточек, сбегала на берег озерца, набрала пуха и перьев, и вышло гнездо хоть и кривоватое, а жить можно. Так что на судьбу нечего жаловаться. Она и не жаловалась.
И судьба преподнесла ей подарок. Её наконец сфотографировали. Сфоткали, как говорили внуки давней её хозяйки Глафиры Григорьевны Тимофей и Красивая Ефросинья. А вышло так. Цыпино местожительство на лозе помещалось аккурат возле окна дома, вернее сказать, остеклённой стены. Жильцы любили наблюдать сквозь стекло, как Цыпа взлетает на лозу-насест, а потом устраивается на ночлег. А поскольку современный человек не может просто так смотреть, не фоткая, то и жильцы дома каждый вечер старались заснять Цыпу. Правда получалось у них плоховато – не хватало освещения: дни-то по осени короткие. Она и побаивалась слегка, и гордилась вниманием. Цыпа чувствовала себя победительницей: она достигла того, что доступно только разноцветным курам – славы и известности. Может, старик с бородой выложит её фотографии в интернет, их там заметят, и тогда… Цыпа не знала, что будет «тогда», она и про интернет-то ничего не знала, только слово слышала от цветных кур.
В ноябре заснежило. Остатки синего винограда сморщились и стали сладкими-сладкими, Цыпа их склевала подчистую. Жильцы дома погрузились в большую чёрную машину и уехали. Правда, позаботились о Цыпе: насыпали целый тазик зерна и поставили на крыльце под навесом. Спасибо им.
Оставшись одна, Цыпа почувствовала облегчение: без них как-то вернее. А то фоткают-фоткают, а потом возьмут, да и сварят. Слава – она штука опасная. Ночевать в гнезде на лозе стало совсем несподручно: виноградник облетел, сверху сыпался снег с дождём. Надо искать новое помещение.
Цыпа отправилась на поиски жилья. Шла вдоль шоссе. На земле лежал тонкий слой снежка. Цыпе это нравилось: белое на белом почти незаметно, а ей на всякий случай лучше не выделяться. Станица кончилась. Дальше шли поля, а чуть в стороне стояли длинные кирпичные сараи. А может, и не сараи вовсе, но, безусловно, длинные и кирпичные. Сараи были, похоже, заброшенные: крыша совсем прохудилась. Цыпа решила зайти посмотреть, нельзя ли тут примоститься.
Возле одного из входов в сарай увидала она мужика в старой рваной куртке. Из дыр в куртке вылезал пух. «Надо же, и у людей пух бывает», – удивилась Цыпа. Пух очень расположил Цыпу к незнакомцу: раз у него пух – значит, он немного птица. А это значит, что другую птицу не обидит. Вообще-то, Цыпа знала, что бывают и хищные птицы, вроде коршунов, которые других птиц очень даже обижают, но ей не хотелось о них думать, а хотелось верить, что пуховый мужик окажется добрым и позволит ей пожить в своём сарае. Тем более, что из приоткрытой двери веяло теплом.
– Ух ты! – удивился мужик. – Курица. Потерялась что ли? Ну что ж, заходи коль пришла. Будешь мне яйца нести. Цыпа не заставила себя упрашивать.
Сарай, в котором она оказалась, был в прежние времена совхозным коровником. Но уж лет тридцать не было ни совхоза, ни коров, а кирпичный сарай всё стоял и стоял, никому не нужный. И вот дядя Коля приспособил его для житья. Провёл электричество, которое вообще-то прежде было, но за долгие годы совсем испортилось. Соорудил печь, даже воду из-под земли качать наладился. А если есть тепло, вода и свет – жить можно. Сердобольные соседки приволокли дяде Коле кое-какую хозяйственную утварь: старый диван, слегка кособокий, но сидеть и даже лежать вполне можно. Раскладушку принёс его друг Никита и иногда оставался ночевать у дяди Коли на этой самой раскладушке. Стол дядя Коля соорудил своими руками, а стулья ему нанесли соседи. В общем, холодов дядя Коля мог не бояться: перезимуем. Был у него даже телевизор, но показывал он не слишком отчётливо, зато звук давал отменный. Получилось, что у него был не телевизор, а радио. Но и оно годилось, чтобы знать, какие события происходят в нашей стране и за рубежом.
Правда, скучновато было дяде Коле, хотелось завести какую-нибудь живность – кошку или собаку, или хоть пташку какую. А тут – курица. Курица – тоже хорошо. Не для еды, понятно, а для общения.
Когда-то у дяди Коли было много кур, и уток, и индюшек, и овцы были. Но это давно, когда он был молод и работал механизатором. А потом всё пошло наперекосяк. Дяди Колина жена Альбина выдвинулась по службе и заделалась главой администрации всего посёлка, местной властью. А дочка дяди Коли выучилась на дизайнера и жила в самом Ростове.
А вот дяде Коле не повезло. Механизаторы вроде всегда нужны – ан нет! Хозяйство, где работал Коля, купил большой богач и принялся устанавливать свои порядки. Выгнал всех работников и стал привозить своих. Вспахали, отсеялись – и назад. Вахтовый метод называется. А Коле что прикажете делать?
Жена с дочкой дядю Колю презирали за бесполезность, хотя он старался, гусей-уток разводил, рыбу коптил и возил продавать на трассу, починял кое-что у односельчан: кому забор подправить, кому крышу настелить – всё умел дядя Коля. Но чем больше он старался, тем сильнее его презирали жена с дочкой. Он понимал: не годится он для них. А раз не годится – надо уходить, чего глаза мозолить. Побросал дядя Коля в рюкзак самое нужное и был таков. Даже не простился – тайком ушёл, когда Альбина в избирательной комиссии заседала. Никто его и не искал, а он поселился в бывшем коровнике. Жильё крепкое, и друг другу они под стать: коровник бывший, и дядя Коля тоже бывший, не освоивший новую жизнь.
Цыпа сразу поняла: здесь её дом. А дядя Коля – её хозяин. Как поняла – она и сама объяснить не может.
Так они и зажили вместе. Дядя Коля соорудил Цыпе отменный курятник, с насестом, а гнездо она сама свила и пухом устелила. Каждый день несёт она дяде Коле по яйцу. Иногда он его ест, иногда оставляет, а когда накопится три или четыре штуки – делает яичницу на сале. Сковорода у дяди Коли необыкновенная. Сделана она из чугунной детали трактора, к которой он сам приварил две ручки. Цыпа гордится, что кормит хозяина. Он её тоже кормит: иногда кашей, иногда зёрнами и хлебными корками.
Иногда дядя Коля рассказывает Цыпе свою жизнь: как в детстве жил, как в армии служил, вернее, на Черноморском Флоте. В память о своей службе дядя Коля каждый год вывешивает Андреевский флаг в день Военно-Морского флота.
Про жену и дочку он почти ничего не рассказывает, только вздыхает. Один только раз сказал:
– Высоко они взлетели, мне до них не достать. – Цыпа представила, как дяди Колина жена, помогая себе крыльями, подскакивает куда-то высоко-высоко, как она, Цыпа, в своё время вскакивала на виноградную лозу на прежнем своём местожительстве. А вслед за нею взлетает и дочка, очень похожая на Красивую Ефросинью. Но Цыпа тут же смекала, что крыльев-то у людей нет, тогда как им взлететь? Непонятно. Мало ещё знает Цыпа про человеческую жизнь, надо бы побольше узнать. На этой мысли она обычно вскакивала на насест в своём уютном курятнике и засыпала, хотя был только ранний вечер. Но курам так и положено – рано ложиться спать, недаром про того, кто рано ложится, говорят, что ложится он «с петухами». И снились Цыпе хорошие, весёлые сны, будто живёт она с дядей Колей в дорогом богатом коттедже, а на лужайке перед входом разгуливает она, Цыпа, вместе со своими пёстро-цветными сёстрами, и те её ценят и уважают, и дядю Колю тоже, и всем им хорошо и весело.
